Голову—на отсечение

Много мудрых слов сказано о том, что человек мо­жет и чего не может. Может, пожалуй, больше, чем не может. И, самое главное, может достоверно уста­новить, что именно не  может. Что же человеку не­доступно?

Ни один из трех миллиардов людей не в состоянии пробежать стометровку быстрее, чем за 9,9 секунды. Впрочем, выйдет эта книжка, и, весьма вероятно, по­явится мировой рекорд — 9,8, а то и 9,7 на стометров­ке. Почему бы нет! Никто не даст голову на отсечение, что в спринтерском беге увеличение скорости невоз­можно.

Но любой современный физик с легким сердцем про­закладывает голову против посула разогнать в вакууме леденец даже не быстрее, а хотя бы до точной скоро­сти света. Такого не случится никогда — ни сегодня, ни завтра, ни через тысячелетия. Нет и не будет в мире подходящей силы, любая окажется мала. Это в равной мере относится к леденцу, к космическому кораблю, к электрону. Предельная — световая — скорость недостижима ни для какого тела, способного, вообще гово­ря, двигаться медленнее света (сам свет этого, как вы помните, не умеет). И вместе с тем сколь угодно близко подойти к световой скорости не запрещено ни ракете, ни электрону.

Сколь угодно близко— но не точно! От любой скорости, как угодно близкой к скорости све­та, до самой скорости света — дистанция бесконечно огромная, принципиально непреодолимая. Это прямо вытекает из эйнштейновского закона сложения скоро­стей, о который споткнулся в предыдущей главе необра­зованный бандит Клио.

Полезно повторить: Клио равномерно двигался от­носительно Земли со скоростью, которая была лишь на миллиметр в секунду меньше скорости света. Казалось, одно крошечное усилие —и он обгонит световой луч. Но ничего подобного. Вспомнив первый постулат Эйн­штейна, Клио мог вообще забыть о своем движении, признать себя неподвижным.

Тогда он понял бы, что не только обгон света ему не удастся, но что даже до прежней скорости ему при­дется разгоняться заново. С чьей-то точки зрения вы можете, сильно ускорившись, вплотную подойти к ско­рости света, но, тем не менее, «для себя» останетесь от нее бесконечно далеко.

Итак, к леденцу, летящему в космосе, вдалеке от планет и звезд, я прикладываю силу. Леденец ускоряет­ся. А я, оставаясь «неподвижным», наблюдаю. Сначала, пока скорость мала (вплоть до тысяч и даже десятков тысяч километров в секунду), ускорение тем больше, чем больше приложенная сила и чем меньше масса ле­денца. Точно соблюдается второй закон Ньютона. Од­нако дальнейший разгон решительно не подчиняется старому закону. Леденец становится слишком упрямым, неподатливым. Сила прежняя, а ускорение меньше. Выше скорость — труднее дальнейший разгон. У самой скорости света ускорение под действием прежней силы становится таким неуловимо крохотным, что леденец практически перестает разгоняться. Что ж, я неведомым способом увеличиваю силу. В десятки, в тысячи, в миллиарды раз. Трачу титаническую энергию. Но опять эффект мизерный. Скорость почти не растет. Приблизившись вплотную к скорости света, она словно за­мораживается.

Дело происходит точно так же, как при неудачной попытке бегства в прошлое. Ничего неожиданного нет. Но зато теперь я могу прямо указать на виновницу «сверхньютоновского» упрямства разгоняющегося тела. Это масса. По мере ускорения тела растет его инер­ция. У самой скорости света ускорить тело практически невозможно, какую бы гигантскую силу ни приклады­вать. Значит, инерция, то есть инертная масса, леденца увеличивается к бесконечности.

Все это — с точки зрения любой инерциальной, то есть не испытывающей ускорений, системы отсчета.