Часы Вселенной

Вешая свои часы на комнатный аквариум (чтобы со­ставить протокол поведения золотой рыбки), я нисколь­ко не заботился обо всех остальных часах Вселенной. Мне было решительно все равно, годятся или не годятся мои скромные потертые часики, скажем, для составле­ния расписания восходов и заходов спутников Марса.

Но вот аквариум увеличен до сверхкосмических раз­меров. Он стал почтенной фигурой — остовом абсолют­ного ньютоновского пространства. А как же часы, кото­рые на нем висели, когда он был маленький? Неужели они не изменились?

Изменились.

Раньше они показывали наше московское или, иначе говоря, местное, обыденное время; оно было воспроизве­дено колебанием маятников или пружинок, текло в ритме вращения Земли, поставлено по московскому поясу. Оно отсчитывало земные годы, сутки, минуты, секунды, не имевшие, вообще говоря, никакого отношения к сут­кам Сатурна и годам Нептуна.

Теперь же часы, висящие на «всемирном аквариуме», показывают, как того требует ньютоновское определе­ние, «абсолютное, истинное, математическое время», которое «само по себе и по самой своей сущности, без всякого отношения к чему-либо внешнему, протекает равномерно».

Как видите, все сказанное Ньютоном об абсолютном пространстве относится и к абсолютному времени. Оно объявлено «математическим» и обязано течь «само по себе». Это значит, оно никак не зависит от моих или ваших часов, от колебания маятников, пружин и от прочих физических явлений. Колебания маятников, или пружинок, или даже самих атомов для всемирных ча­сов— события «внешние», не затрагивающие их без­укоризненно равномерного хода.

Понятно, почему Ньютон выставил столь жесткое тре­бование: если бы на всемирное время влияли физические процессы, то оно не было бы всюду одинаковым, повсе­местно равномерным, и его не удалось бы так просто вставлять в уравнения механики. Где-то усилилась тя­жесть (хотя бы над кладом золота) —маятник колеблет­ся чаще, маятниковые часы спешат. Это, понятно, можно учесть, можно поправить ход или использовать пружин­ные часы, на которые тяжесть не действует. Но и пру­жинные часы не без греха. Чуть ослабла пружина — меняют ход. Не спасают положения и тщательно обере­гаемые эталоны времени — скажем, маятники строго выверенной длины, раскачивающиеся под стеклянным колпаком над определенным местом, или даже колеба­ния молекул и атомов: никто не может поручиться, что всюду в мире они останутся неизменными. Для проверки ведь надо сверять показания часов сигналами, а сигна­лы— тоже явление физическое, подверженное бесчислен­ным физическим же влияниям.

От всех этих осложнений Ньютон освободился еди­ным махом, объявив всемирное абсолютное время не физическим, а математическим.

Но только я вот не знаю, какую бы метаморфозу совершить со своими часиками, чтобы они стали неза­висимы от физики. Их надо сделать бестелесными, нема­териальными. Единственный выход — послать их в за­гробный мир, а оттуда вернуть и повесить на всемирный аквариум. Тогда будет все в порядке: несуществующий идеально незыблемый остов мира украсится извлечен­ными из небытия нематериальными часами, показываю­щими очищенное от физики абсолютное математическое время.

Пользуясь понятиями абсолютного пространства и идеального математического времени, можно наконец целиком сформулировать требования к «чистой» миро­вой инерциальной системе отсчета. Она должна быть либо тем самым «аквариумом», стоящим на «неподвиж­ных» звездах и украшенным «загробными» часами, либо (в силу закона инерции) каким угодно другим подобным «аквариумом» и часами, разъезжающими относительно первого в любую сторону прямолинейно и равномерно. Причем равномерность движения должна гарантиро­ваться отсчетами всех часов таких систем. Все часы обя­заны идти совершенно одинаково.

Для Ньютона пространство и время, благодаря на­вязанной им абсолютности, были чем-то надфизичным, нематериальным.

Очень характерная подробность. Гениальный Ньютон, верный сын своей эпохи, был искренне религиозным че­ловеком, даже богословом. И поэтому он считал, что абсолютное пространство и время есть сам господь бог. Ни больше ни меньше!

Короче говоря, сегодня основа ньютоновского мира выглядит очень уж искусственной, даже нелепой.

Но иначе быть не могло.