Без эфира

В работу включились другие физики. Опыт Майкель­сона был проверен с невиданной скрупулезностью. Шли годы, и его повторяли во множестве вариантов, со все возрастающей точностью. Ради страховки от непредви­денных влияний меняли материал плиты — вместо камня ставили дерево, цемент. Поднимали прибор высоко в го­ры, в небо на воздушном шаре — думали, что внизу эфир может увлекаться движущейся Землей. Результаты не изменялись. Уловить эфир пытаются даже в наше вре­мя. Точность опытов теперь такая, что даже если бы Земля плелась по орбите в тысячи раз медленнее, чем на самом деле, все равно обнаружился бы эфирный ветер.

Нет, не нашлось во Вселенной эфира.

Физики XIX века не сразу поняли значение опыта Майкельсона. Первое время он казался чем-то вроде частной неудачи, от которой вскоре можно будет изба­виться. Так полагал и сам Майкельсон (и до конца жиз­ни остался при своем мнении). Сразу сделать вывод об отсутствии эфира никто не осмелился, ибо это было бы больше, чем удивление. Это было бы потрясение. По­давляющее большинство физиков XIX века увидели бы в факте отсутствия эфира нечто дикое и неправдопо­добное. Еще бы: без эфира погибла бы не только оптика. Потеряла бы свои первоосновы механика, лишилась бы смысла астрономия.

Мир без эфира представлялся темным и холодным. В нем не было солнечного света и тепла, не было сияния звезд, не было даже огонька спички. Ибо световые вол­ны в опыте Майкельсона сами же погубили среду своего распространения. Им не по чему стало бежать!

Почему днем светло? Без ссылки на эфир не находи­лось возможности ответить на этот детский вопрос.

Можно понять ученых, не пожелавших признать ре­зультаты опыта Майкельсона, объявивших этот опыт лишь временной, исправимой неудачей (такое мнение высказывал, в частности, крупнейший физик, первоот­крыватель электрона Дж. Томсон).

Можно понять эскпериментаторов, взявшихся за бес­численные повторения опыта.

Но после строжайших проверочных исследований всем пришлось согласиться с фактом: Майкельсон ис­полнил свой эксперимент точно. Парадоксальный вывод из него верен. А потому наука действительно увидела пе­ред собой тупик. Свет из чего-то более или менее понят­ного стал чудом!

Для нас с вами особенно существенно более тонкое следствие из доказанного опытом Майкельсона факта отсутствия эфира: падение аргументов, изложенных вы­ше, в разделе «Леса и здание». С исчезновением эфира пропала надежда избавиться от нелепого «всемирного аквариума» — мысленной жесткой системы отсчета, по­коящейся на «неподвижных» звездах. Отпала заманчи­вая возможность «привязать» к чему-то реальному ньютоновское абсолютное пространство. Потеряли опору (пусть даже гипотетическую) мировые инерциальные системы отсчета. А потому стало загадочным и само дви­жение— от космических обращений планет до падения жерновов и пушинок.

Это длилось несколько десятилетий. Физика, конеч­но, не остановилась. Она продолжала развиваться. Но в глубине зияла пустота. Механика и оптика словно повис­ли над пропастью, хоть мало кто из ученых об этом до­гадывался.

А между тем уже жил человек, которому, как он по­том говорил, «все было интуитивно ясно с самого нача­ла».

Это был Альберт Эйнштейн, творец теории относи­тельности— самой поразительной из всех научных тео­рий.