Башня в Пизе

Наклонная башня в итальянском городе Пизе сейчас доставляет массу хлопот. Она наклоняется все больше и грозит вообще упасть. Итальянцы, кажется, всерьез забеспокоились и решили укрепить это уникальное архи­тектурное сооружение. Пока, правда, лишь разрабаты­ваются проекты. Но надо надеяться, Пизанская башня будет спасена и сохранена.

Почет башне — по заслугам. Она не только памятник зодчества. Она была чуть ли не самым первым в мире физическим прибором. И изучалось на ней то самое яв­ление, которое ныне угрожает ее сохранности, — паде­ние.

Четыре века назад молодой профессор Пизанского университета  Галилей (в ту пору еще не снискавший славы всемирно известного физика, даже не сделавший еще окончательного выбора между медициной, живо­писью и философией) бросал с этой башни пушечные ядра и мушкетные пули. И смотрел, как они падают.

Пули и ядра падали одинаково быстро, и Галилей восхищенно удивлялся этому. Удивлялся потому, что с детских лет его учили догме: тяжелое падает быстрее легкого, и тем быстрее, чем оно тяжелее. В старых кни­гах это утверждение выдавалось за непререкаемую исти­ну, ибо так заявил в свое время величайший из мыслите­лей древности Аристотель.

Галилей осмелился кощунственно проверить и отверг­нуть это мнение, призвав в свидетели природу. Так он совершил первое великое дело своей жизни, положил на­чало экспериментальной физике.

Громкие слова эти сказаны не напрасно. Наблюдение и вывод Галилея были научным подвигом, блестящим прозрением человеческого ума, переломом в научном взгляде на мир.

Тогда не принято было апеллировать к природе в ре­шении научных задач. Считалось, что все на свете объ­яснимо одними лишь рассуждениями. А потому важные коллеги молодого профессора, собравшиеся внизу, у под­ножия башни, не желали верить своим глазам, осыпали Галилея суровыми упреками, не хотели слушать его слов.

И они были отнюдь не глупцами. Нет, они были людьми просвещенными, знали древние языки, умели толковать античные тексты, разбирались в математике, находили удовольствие в философских диспутах, где изо­щрялись в красноречии и формальной логике. Но к естественности, к живому физическому явлению они пита­ли надменное равнодушие.

Такое уж было время — не родилась еще настоящая физика. Исследовательский ум, еще юный, незрелый, был тогда, пожалуй, слишком хвастлив. Он упивался со­бой и переоценивал себя. Он стыдился задавать вопросы неразумной стихии. Опыт представлялся ему занятием низким, даже жульническим. Прибегнуть к опыту значи­ло как бы расписаться в собственной умственной слабо­сти.

Галилей тоже был сыном своей эпохи. И он не чурал­ся витиеватой мудрости голых рассуждений. И он уп­ражнялся в богословии. И чтил Аристотеля, ревностно его штудировал. И сперва послушно шел по его стопам.

А потом сумел в нем усомниться.

На такое, правда, кое-кто решался и до Галилея.

Но именно Галилей первым в истории науки довел еретические антиаристотелевские раздумья о падающих телах до конкретного эксперимента.

Первым сознатель­но решился задать вопрос природе о свойствах падения.

На брюзжание пизанских коллег Галилей не уставал отвечать. По-всякому. Иногда — во вкусе оппонентов (в духе модных в те времена схоластических споров) и даже язвительными стихами. Но главное — он продол­жал свои опыты. Вновь и вновь лазал на башню, ста­рался узнать, зависит ли быстрота падения не только от веса, но и от материала, от формы тел.

Этой проблеме была посвящена серия экспериментов. Круглые ядра, продолговатые пули, железные, медные — все летело с башни вниз. Экспериментировать было трудно: слиш­ком скоро брошенные тела оказывались на земле.