Когда погасли звезды

Потеряв надежду растолковать болельщикам реля­тивистские эффекты, механик Клио уходит с трибун, чтобы смазать ось олимпийской карусели. Кряхтя, та­щит из кладовой канистру смазочного масла, выливает его в огромный подшипник.

Дело это трудоемкое. Клио устает, садится на пустую канистру и задумывается. Ему приходит в голову здра­вая идея — а зачем, собственно говоря, нужен этот под­шипник? Разве нельзя обойтись без него? Это не по­мешает и смотреть игры и делать дистанционные оцен­ки. Неважно ведь, сидит наблюдатель на оси или на спице рядом с осью — все равно события на стадионе воспринимаются им одинаково. Но тогда совсем не обя­зательно, чтобы спица двигалась относительно оси. Можно намертво закрепить ее. И не придется забо­титься о подшипниках.

Сказано — сделано. Спица спаяна с осью (для этого Клио, по обыкновению, применил свое огненное дыха­ние). Получился «железнодорожный» вариант кару­сели— более простой и удобный, тот, что резонно было устроить с самого начала.

В этой спокойной обстановке, располагающей к от­дыху, Клио устраивается в кресле, вытягивает ноги...

Но вдруг, ради удобств популяризации, наступает очередное маловероятное событие — гаснут звезды.

Да-да, гаснут все звезды на небе. Наплыло облако космической пыли или что-нибудь в этом роде.

Это не очень-то приятно для механика. Это сбивает его с толку.

Кругом кромешная тьма, не видно ни зги. Пропало ощущение плавного вращения, которое только что со­здавалось поворотом сверкающей небесной сферы. Вместо вращения Клио чудится полный покой, незыб­лемая неподвижность. Он ведь скрепил ось со спи­цей, относительное движение их в подшипнике прекра­тилось, и к тому же исчезло перемещение небесных ориентиров — звезд. Словом, пропали внешние призна­ки, по которым можно доказать собственное движение.

И вот Клио приходит в голову тревожная мысль: а что, если и в самом деле карусель остановилась? За­вязла в этом космическом облаке и потеряла враще­ние? Он, механик, должен быть готов к любым неожи­данностям.

«Нет,— думает Клио,— этого не может быть. Слу­чись такое — исчезла бы центробежная сила на ста­дионе, бегуны там стали бы невесомы и не смогли бы бегать». А игры, как он видит, идут своим чередом. Со­ревнования продолжаются. В ярком свете прожекторов спортсмены вообще не замечают нагрянувшей небесной темноты. Им не до звезд. Значит, невесомости на ста­дионе нет, все, видимо, в порядке.

Тем не менее Клио гложет червь сомнения. Воз­никает совсем уж неправдоподобное предположение: остановилась карусель, быть может, потому, что стадион притянулся к какой-нибудь планетке, к тяготеющей массе, и она создала «настоящую» тяжесть, подобную той, которая была сфабрикована вращением — центро­бежной силой инерции. Что и говорить, событие доволь­но нелепое. Но в этой досадной тьме Клио ничем не может доказать неверность изложенной гипотезы. А если что-то подобное случилось, он это обязан знать — такая уж у него должность.

Как же быть? Неужели нет никакой возможности узнать, движется стадион или покоится в поле тяготе­ния? Эти вопросы Клио задает вам, читателю и гостю сотой Олимпиады.(Надо, пожалуй, еще раз извиниться перед читателями за пре­небрежение силами инерции Кориолиса).

— Если верить эйнштейновскому принципу эквива­лентности, задача безнадежна,— отвечаете вы.— Ни­каких признаков отличия существовать не должно.

— Вот оказия! — говорит Клио.— А может, его как-нибудь обойти, этот принцип?..