Математический Атлас

На должность Атласа, держащего мир в целости и сохранности, была принята всего лишь маленькая зако­рючка, добавленная Эйнштейном в выражение фунда­ментального метрического тензора для всего мира. Она именовалась «космологической постоянной» или «ламбда-членом». Этот математический символ (греческая буква λ — ламбда, отсюда название), внесенный в ме­трические коэффициенты, так скорректировал теорети­чески вычисляемую кривизну пространства — времени, что стала возможна ее стабильность, независимость от времени. Этого и хотел Эйнштейн. Так он достиг целост­ности, постоянства своей модели мироздания.

На языке Ньютона наличие ламбда-члена означало весьма много: произвольно признавалось, что в боль­шой Вселенной существуют, помимо тяготения, еще ка­кие-то другие силы. Они-де и гарантируют сохранность мира.

И впрямь вышел невидимый вездесущий богатырь, держащий на плечах само небо! Он не дает звездам падать друг на друга, бережет их, сдерживает. Чем не Атлас!

Этой-то ценой и заплатил Эйнштейн за свою модель Вселенной. Но она вышла конечной, а не бесконечной, как у Ньютона. Ее пространство — замкнутым, как в ша­рике Пуанкаре. Шагая прямо вперед, мы в этом мире обязательно вернулись бы в точку старта, хоть она и поднялась бы «вверх по времени», так как время для всей Вселенной было единым и неизмен­но равномерным. Брошенный камень, двигаясь по инер­ции, не покрыл бы путь больший, чем «вокруг Вселен­ной». Так же повел бы себя и световой луч: яркую звез­ду можно было бы увидеть сразу впереди и сзади,

в диаметрально противоположном направлении — в виде слабенькой звездочки. Появилась надежда даже найти на небе такие «задние» изображения ярких звезд (их хотели отождествить по сходству спектров). Ничего, однако, найти не удалось.

В модели Эйнштейна, как и в шаре Пуанкаре, от­сутствовали достижимые изнутри границы, «обрывы» пространства.

Всюду, следуя давнишнему совету Лукреция Кара и других античных мудрецов, можно было «бросить копье» — оно полетело бы вперед, что доказало бы от­сутствие каких бы то ни было границ. (Пользуюсь слу­чаем восхититься простотой и остроумием этого древнего рецепта проверки пространства «на безграничность».)

В беспредельном, но конечном мире Эйнштейна лю­бая точка могла считаться центром пространства. Дела­лись попытки вычислить «радиус кривизны» этого мира, подсчитать его объем, полную массу материи в эйнштей­новской Вселенной, даже полное количество ее звезд и прочих материальных тел  (согласившись с идеей конечного мироздания, Эддингтон за­нялся подсчетом всех элементарных частиц Вселенной и опубликовал маловразумительное число: 15 747 724 136 275 002 577 605 653 961 555 468 144 714 914 527 116 709 366 231 425 076 185 631 031 296 штук протонов и столько же электронов! Любопытно, что, когда, кроме протонов и электронов, в природе нашлись еще нейтроны (открытые в 1932 году), Эддингтон вынужден был подправить свои вычисления и объявил новое число частиц Вселенной, оказавшееся на четверть меньше (!) первого).

Звезд тут и в самом деле должна была набраться всего «горсть», большая, но конечная. И поэтому каза­лось, что наконец-то фотометрический парадокс разре­шился, нашлось разумное объяснение ночной темноты: разумеется, конечное число звезд не создало бы беско­нечного обилия света.

Однако за эту «разгадку» было заплачено слишком уж дорого — признанием существования в природе неве­домых космических сил (в лице ламбда-члена), придуманных специально для того, чтобы получить приемле­мое для Эйнштейна решение мировых уравнений. Пусть конечность и неизвестные силы, лишь бы мир не ме­нялся во времени,— вот девиз этой модели.