Архив рубрики: Следствия — после причин

Проворная тень

Тут же, впрочем, я не откажу себе в удовольствии задать вам очередной каверзный вопрос: что быстрее — свет или тень? Ответ неожиданный: тень. Это как буд­то противоречит сказанному выше. Но — судите сами.

На Земле стоит вещь, вполне доступная нынешней технике,— прожектор, освещающий Луну. Узкий свето­вой поток расширяется и создает на Луне пятно, покры­вающее от края до края весь лунный диск (его диаметр 3476 километров). У прожектора есть затвор, вроде фо­тографического. Его шторка за тысячную долю секунды перекрывает световой поток. Ясно, что тень шторки бу­дет двигаться по Луне со скоростью, превышающей скорость света.

Как же быть с запретом Эйнштейна?

А никакого запрета нет.

Вспомните-ка: запрет касается движения тел, пере­носа энергии, сигналов — того, что служит мостиками между причинами и следствиями. Ведь предельность скорости нужна лишь для соблюдения причинности. Тень же — не тело, тень не имеет энергии, бег тени не способен служить сигналом.

Пусть некие обитатели Луны вздумали с помощью тени известить о чем-то своих коллег на противополож­ной стороне лунного шара. Чтобы исполнить замысел, они вынуждены послать просьбу на Землю: закройте, пожалуйста, затвор прожектора. Просьба полетит не быстрее света. Землянин-прожекторист закроет затвор, и «обрубленные» лучи, несущие на своих концах тень, полетят к Луне со скоростью света. Словом, выигрыша нет. Было бы выгоднее не прибегать к услугам тени, а то получается вроде путешествия с Арбата на Таганку через Невский проспект.

Вообще говоря, обогнать свет нетрудно. Всякого ро­да теням и проекциям в мире Эйнштейна не возбра­няется двигаться как угодно быстро. Иногда кажется, что какое-нибудь из этих явлений можно использовать для сверхбыстрой сигнализации. Молодежь, впервые знакомящаяся с теорией Эйнштейна (особенно студен­ты), вступает порой в бурные дебаты на эту тему. Но при тонком анализе всегда торжествует эйнштейновская точка зрения — сверхсветовой сигнализации нет и быть не может.

Ну что ж, кажется, правила движения в мире Эйн­штейна изложены. Свету там разрешается лететь всегда с одной и той же скоростью; равномерные и прямоли­нейные движения все равноправны и неотличимы от по­коя, который, в свою очередь, неотличим от прямолиней­ного равномерного движения. Понятия «раньше», «поз­же», «одновременно» приобрели свойство быть в опре­деленных пределах относительными; сигналам и дейст­виям запрещено двигаться быстрее света.

Раньше или позже?

Уместно повторить, откуда добыто только что изло­женное правило. Исходным шагом был принцип при­чинности (невозможность нелепого убийства мистера Барнея пулей, которая еще не вылетела из ружья бан­дита Клио). Затем последовало эйнштейновское опре­деление одновременности событий. Доказательство от­носительности одновременности (через игру «Кто первый?»). И дальше после эпизода с дуэлью стал необ­ходим запрет сверхсветовых скоростей для сигналов и действий.

Читатель, благополучно добравшийся до этого мес­та, может облегченно вздохнуть. В его руках пропуск в специальную теорию относительности. Скоро мы от­правимся в эту чудесную страну сверхбыстрых дви­жений.

Но предварительно — еще два маленьких замеча­ния, относящихся к тонкостям.

Первое — расширенное резюме о понятиях «раньше» и «позже» в мире Эйнштейна. Когда речь идет о собы­тиях причинно связанных, все ясно: в любых системах отсчета причина предшествует следствию. Для них по­нятия «раньше» и «позже» справедливы абсолютно. Ра­ди этого и наложен запрет на сверхсветовые сигналы.

Для событий же, причинно не связанных, «раньше» и «позже» в разных системах отсчета могут меняться местами и сливаться воедино — именно здесь разыгры­вается удивительная эйнштейновская относительность одновременности. Вы видели это на примере игры «Кто первый?». Причем условие, при котором игра мо­жет привести к чехарде мнений в судейской коллегии, такое: со всех точек зрения промежуток времени между выстрелами Жени и Володи должен быть меньше дли­тельности движения света между ними. В противном случае события, хоть и не связанные причинно, могут обрести причинную связь: скажем, Володя увидит, что Женя выстрелил, и поэтому сделает то же самое. Тогда игра превратится в некое подобие дуэли — и причина будет абсолютно раньше следствия.

Разумеется, никакая реальная игра не подходит под это условие. Если от Жени до Володи 3 километра, то свет пролетает это расстояние за стотысячную долю секунды. Значит, опоздания выстрелов при игре должны измеряться миллионными долями секунды — только тогда судьи вступят в спор.

Но вот один из игроков заброшен на Луну. Свет от­туда к нам идет более секунды. Второй же игрок, остав­шийся на Земле, посылает партнеру радиосигнал (рас­пространяющийся точно так же, как и свет), а полсе­кунды спустя, допустим, поднимает руку. Обитатель же спутника поднимает руку за полсекунды до того, как получит радиосигнал. Теперь наше условие соблюдено, и, следовательно, последовательность подъема рук для неодинаково движущихся судей разная. Космонавт, до­статочно быстро летящий с Земли к Луне, зафиксирует первенство лунного игрока, а космонавт, летящий с Лу­ны,— земного.

Безраздельно царствует относительность одновре­менности в мире событий, удаленных на звездные рас­стояния. Там, если события причинно не связаны, по­нятия «раньше» и «позже» совершенно неопределенны, причем неопределенность исчисляется месяцами, а то и более долгими промежутками времени. Не верьте писателям-фантастам, сочиняющим что-нибудь похожее на фразы: «Космолет врезался в атмосферу спутника Арктура, а на Земле в это время встречали новый, 1999 год». Для разных наблюдателей с посадкой кос­молета может быть одновременна встреча разных но­вых годов на Земле!

Такова суть вещей. Ибо нет в природе сверхбыстрых сигналов, способных нести несуществующую абсолют­ную одновременность.

Без сверхбыстрого

Теперь легко догадаться, как согласовать постулаты Эйнштейна с принципом причинности. Самый надежный способ — запретить нарушения этого закона, то есть отказаться от чрезмерной быстроты полета пули Онегина. Пусть самая большая из возможных для нас скоро­стей— скорость света. Тогда все станет на место. Нару­шения закона причинности отпадут автоматически.

Итак, ограничение, спасающее мир Эйнштейна от хаоса и беззакония, касается скоростей любых процес­сов, которыми переносятся сигналы и действия, то есть все, способное послужить связью между причинами и следствиями. Эта скорость не должна превышать све­товую. Вот мы и пришли к строгому правилу движения в мире Эйнштейна: электроны, пули, ракеты, звезды, галактики не могут в нем двигаться относительно друг друга быстрее света. Любое превышение предельной скорости немедленно приведет к невозможной катастро­фе— распаду причинного хода событий. Тогда уж не взыщите: обязательно найдутся системы отсчета, в ко­торых неродившиеся дети явятся в гости к своим юным, еще не познакомившимся родителям, поезда до отправ­ления из Москвы станут прибывать в Ленинград и т. д.

Словом, Эйнштейн выступил в роли регулировщика. Всюду во Вселенной он развесил знаки, запрещающие, во имя порядка и законности бытия материи, движение сигналов и действий со скоростями, большими световой.

Онегин и Ленский

Игра «Кто первый?», когда игроки далеко друг от друга, не имеет абсолютного смысла. Разные судьи оце­нивают ее итоги по-разному. Пусть так.

Ну, а если это не игра, а дуэль?

Если наши Женя и Володя — это Евгений Онегин и Владимир Ленский, поднимающие друг на друга не пу­гачи, а настоящие пистолеты? Тут уж не до споров. Опоздавший гибнет!

Итак, не игра, а дуэль. Происходящие события — выстрел Онегина и падение Ленского, точно по Пуш­кину. Судьи становятся секундантами. Все они, конечно, регистрируют один и тот же печальный исход поедин­ка— гибель Ленского (ибо смерть — явление, увы, не относительное, а абсолютное, не может быть, чтобы с одной точки зрения умирал Ленский, а с другой — Онегин).

Однако теперь в суждениях судей-секундантов обна­руживаются непримиримые разногласия.

Первый секундант (летчик самолета, обгоняющего пароход) заявляет, что выстрел Онегина произошел до падения Ленского. Тут возражений пока нет.

Второй секундант (капитан парохода) уверяет, что выстрел Онегина и падение Ленского состоялись одно­временно (и уже это не согласуется с очевидной причин­ной связью обоих событий).

Наконец, третий секундант (бакенщик) объявляет совсем невероятное: Ленский упал до того, как выстре­лил Онегин. Налицо явное противоречие, грубейшее, на­рушение принципа причинности.

Такого, конечно, быть не может. Причины обязаны предшествовать следствиям. Почему же получилась не­лепость? Попробуем разобраться.

Сразу бросается в глаза: в оценке дуэли нет равно­правия мнений разных секундантов. Капитан и бакен­щик сделали явно негодные заключения. Для капитана пуля была сразу в дуле пистолета Онегина и в сердце Ленского. А для бакенщика она летела в прошлое.

Назад во времени! Вроде невозможного эпизода с бан­дитом Клио, который убил мистера Барнея пулей, еще не вылетевшей из ружья, но потом сам был убит, когда еще не успел выстрелить... Уф...

Правда, на первый взгляд приемлемым выглядит мнение летчика. У него хоть принцип причинности не нарушен: сперва выстрелил Онегин и лишь потом упал Ленский. Но вот что важно: промежуток времени меж­ду этими событиями был столь мал, что пуля, по отсчету летчика, от Онегина до Ленского долетела раньше, чем световой сигнал. То есть она двигалась относительно летчика быстрее света. А это-то, оказывается, и недопустимо, ибо именно это породило абсурдные ситуации у капитана и бакенщика. Попробуем доказать сказан­ное, рассуждая «от противного».

В самом деле. Пусть онегинская пуля относительно летчика летит медленнее света. Тогда и для других секундантов она движется медленнее, чем свет (ведь только летчик мчится навстречу стреляющему Онегину, а скорость света у всех секундантов одинакова — второй постулат). Тут уже мимо всех секундантов пуля проле­тит после того, как они увидят выстрел. И достигнет Ленского она после зарегистрированного выстрела Онегина. После — для всех секундантов. В том числе и для бакенщика.

Иными словами, в любых системах отсчета причина будет предшествовать следствию. Что и требуется.

Хор, который невозможен

Последние две-три страницы следует прочитать не­сколько раз. Относительность одновременности мало просто уяснить, постичь в мимолетном озарении. К ней надо привыкнуть, с нею надо сжиться. Ибо тут-то и спрятан ключ к пониманию теории Эйнштейна.

Простая аналогия. Я поднимаю глаза от рукописи. Вижу лампу и чернильницу. Ставлю чернильницу перед лампой так, чтобы она не загораживала. Оба предмета расположены прямо по лучу зрения. Сдвигаю голову влево — чернильница оказывается справа, сдвигаю го­лову вправо — чернильница оказывается слева. Обхожу стол так, чтобы впереди была лампа, и, сдвинув голову вправо, опять вижу чернильницу справа и т. д. Я тан­цую вокруг стола и, ясное дело, не могу ответить на ду­рацкие вопросы о том, в какой же стороне чернильница «на самом деле» — справа или слева, спереди или сза­ди лампы? Вопросы эти бессмысленны, пока не фикси­ровано расположение наблюдателя. Понятия «впереди», «сзади», «справа», «слева» — относительны.

Примерно так же обстоит дело и с одновременно­стью.

Вот маленькое совершенно фантастическое пояснение.

Я сижу в кресле и слушаю «хоры стройные светил» (пусть буквально так!)—звезды-хористы распевают хо­рал. Но поют они, как я слышу, отнюдь не стройно, а вразнобой. Сириус явно запаздывает со своей мелодией, а Вега, наоборот, спешит. Космонавт, летящий в ракете, тоже не находит в музыке ни складу ни ладу. Но для него Сириус вступает раньше, чем надо. Почему так? Именно потому, что не существует всемирной всеобъем­лющей одновременности. Звезды далеки друг от друга, движутся друг относительно друга, да еще слушатели движутся — вот и выходит, что просто невозможно для всех соблюсти главное условие любого хора — одновре­менность ведения мелодии разными голосами.

Как для разных точек зрения чернильница то спра­ва, то слева от лампы, так для неодинаково движущихся систем отсчета то Сириус запаздывает, то Вега.

Словом, бессмысленно говорить об одновременности удаленных событий, если не сказано, как движется от­носительно них система отсчета. «Тому, кто сумел уяс­нить себе это, трудно понять, почему выяснение столь простого факта потребовало много лет точных исследо­ваний»,— писал Макс Борн, видный ученый и убежден­ный последователь Эйнштейна.

Уговорил я вас? Если да, то можно перейти к сле­дующему удивлению.

Кто первый?

Пароход неправдоподобно быстро мчится по реке — его скорость сравнима со скоростью света. Ради объек­тивности назначаются двое судей: капитан парохода, стоящий на палубе точно посередине между игроками, и бакенщик, который стоит на берегу реки (в какой точке берега, пока неизвестно).

Игроки и судьи начеку... Дается команда... И вспы­хивают выстрелы!..

Пусть к капитану обе вспышки с разных сторон до­ходят вместе. Он объявляет:

 - Выстрелы одновременны! Ничья!

Но бакенщик с ним не согласен. Он кричит:

 - Одновременности нет! Первым был выстрел на корме! Леденец Володе!

Почему возникло несогласие в судейской коллегии?

Проще всего это понять вот как. Внимание.

Вообразите, что капитан в тот самый миг, когда к нему вместе пришли световые вспышки выстрелов Во­лоди и Жени, проехал точно мимо бакенщика. Тогда и к бакенщику эти вспышки пришли вместе и он видел то же, что и капитан. Но, в отличие от капитана, бакен­щик не мог заявить об одновременности выстрелов, по­тому что находился не посередине своего, берегового расстояния между выстрелами. Ведь пока свет вспышек шел от игроков к судьям, пароход успел продвинуться вперед. И если капитан, находившийся посередине па­рохода, лишь после выстрелов подъехал к бакенщику, значит, раньше, до сближения судей, место пребывания бакенщика было ближе к носу парохода, то есть к Же­ниному выстрелу.

Передохнув, читайте дальше.

Поскольку к бакенщику вспышка ближайшего — Же­ниного— выстрела пришла вместе с Володиной, значит, Володина вспышка путешествовала дольше и отправи­лась в путь раньше (ибо скорость света не зависит от скорости светового источника — второй постулат). В се­редину берегового расстояния между выстрелами Во­лодина вспышка добралась наверняка раньше Жениной. Будь там наблюдатель, он и увидел бы Володину вспышку до Жениной. Вот вам и основание для заяв­ления бакенщика о победе Володи.

Все. Можете удивляться. Двое судей, находясь в од­ном месте, по-разному оценили одни и те же события. Первый объявил их одновременными, второй — разновременными. Одновременность оказалась не абсолютной, а относительной.

Она зависит от движения наблюда­телей!

Допускаю, что новичка-читателя все-таки одолевает сомнение: нет ли в нашем рассуждении ошибки. Не по­тому ли вышло несогласие, что пароход движется, а бакенщик стоит на месте?

В ответ я еще раз прошу вас вспомнить первый по­стулат. Вы вправе считать, что движется бакенщик (с ним и берег, и Земля вместе со всем миром), а паро­ход неподвижен. Можете самостоятельно оценить после­довательность выстрелов по отсчетам капитана и бакен­щика в этом варианте. Благодаря безоговорочной относительности скоростей и независимости скорости света от скорости светового источника, результат выйдет прежний. От изменения точки зрения на системы отсчета события, регистрируемые в них, конечно, не изменятся. Одновременность останется относительной.

Для дополнительного упражнения прибавьте, если хотите, третьего судью — летчика длинного сверхбыст­рого самолета, который во время игры обгоняет пароход на бреющем полете. При прежних оценках капитана и бакенщика летчик отдаст первенство Жене (и в этом попробуйте убедиться самостоятельно).

Итак, стало трое судей — и три разных мнения. И каждый прав. Каждый честно следовал эйнштейнов­скому «уставу судейства» — определению одновремен­ности. И повторяю, нельзя подозревать, что кто-то из судей ошибся, а на самом деле была, скажем, ничья. В том-то и заключается наше новое удивление, что для наблюдателей, движущихся по-разному, события дейст­вительно следовали друг за другом в разном порядке.

Как видите, игра «Кто первый?» не удалась. Леденец остался неприсужденным. Зато читатель, надеюсь, в вы­игрыше— узнал такую интересную вещь, как относитель­ность одновременности. Понял то, что сам Эйнштейн открыл «однажды утром, хорошо выспавшись».

Ну, если кто и не совсем понял, то надо лечь спать, а завтра на свежую голову станет вполне ясно. Как у Эйнштейна!

Устав судейства

У Эйнштейна одновременность относительная.

В популярных книжках приводится множество разъ­яснений по этому поводу. Но, мне кажется, самое ясное и строгое до сих пор принадлежит самому Эйнштейну.

С некоторой развлекательной вульгаризацией оно из­лагается ниже.

Юные пионеры Женя и Володя забавляются стрель­бой из пугачей и играют в игру «Кто первый?». Выстре­лишь раньше соперника — выиграешь и получишь в на­граду леденец. А одновременные выстрелы — это ничья. Леденец не присуждается никому.

Если бы игроки стояли рядом, определить исход игры было бы просто: последовательность или одновре­менность событий, происходящих в одной точке, определяется без передачи каких-либо сигналов.

Но наши игроки удалены друг от друга: Женя — на носу, а Володя — на корме длиннющего парохода. Тут уж при судействе сигнализация неизбежна.

Однако благодаря удивительным свойствам света, от­крывшимся в опыте Майкельсона, мы сумеем обойтись без сверхбыстрых сигналов, неизбежных в классической физике при определении одновременности удаленных событий.

Эйнштейновский «устав судейства» таков. Надо, что­бы световые вспышки, посланные от событий в моменты их свершения, пришли в середину расстояния между событиями. Вместе пришли световые сигналы — налицо одновременность событий, порознь — события неодно­временны. Ранний сигнал — от раннего события, позд­ний — от позднего.

Это и есть эйнштейновское определение одновремен­ности.

Казалось бы, просто. Но обратите внимание: исполь­зуются не звуки, не пуля, а именно световые сигналы, совершенно равнодушные к скоростям их источников. С пулями пришлось бы учитывать скорости пистолетов, со звуками — скорость воздуха, а световые сигналы не требуют никаких дополнительных условий и оговорок.

Правило это легко выполнимо, резонно, не вызывает недоумений. Если отказаться от неосуществимой сверх­быстрой сигнализации, то другого определения одновре­менности не придумаешь. Но в сочетании с постулатами Эйнштейна оно, как вы сейчас увидите, ведет к неожи­данному и поучительному результату.

Напомню еще раз постулаты. Первый: полное физи­ческое равноправие равномерных прямолинейных дви­жений и покоя. Второй: независимость скорости света от скорости светового источника.

И — начинаем играть.

В огороде бузина...

А как быть с разобщенными, причинно не связанны­ми событиями?

Пусть кто-нибудь утверждает: в то же самое мгно­вение, как в Киеве чихнул дядька, в огороде сломался куст бузины. Проверить одновременность и здесь удаст­ся только бесконечно быстрым сигналом. Надо будет «стрельнуть» им с огорода в Киев. Если этот мгновен­ный сигнал о поломке бузины придет в Киев в момент дядькиного чихания, значит, одновременность налицо. И наоборот.

Зачем все это сказано?

А затем, что без соблюдения всеобщего закона при­чинности нельзя говорить и об одновременности, и об абсолютном математическом времени. Абсолютная одновременность, сращенная с законом причинности, слу­жит как бы «печкой», от которой «танцует» всемирное абсолютное время Ньютона. Только таким, крайне натянутым, искусственным способом можно обосновать единство хода «главных» часов, которым, если верить Ньютону, подчиняется Вселенная.

И именно эта всеобщая, всюду одинаковая одновре­менность, требующая существования неправдоподобно сверхбыстрых сигналов, отсутствует в теории относительности.

Пахом и Федот

Сперва я объясню вам смысл того, от чего дальше предстоит отказаться. Слушайте очередную сказку.

Пахом и Федот пошли на охоту. Увидели зайца, прицелились, выстрелили. Заяц упал. И охотники по­спорили— кто в зайца попал.

 - Мой заяц! — кричит Федот.— Он ведь упал одно­временно с моим выстрелом!
 - Одновременно?
—  Да-да! — уверяет Федот.—Одновременно!
 - Значит, его убил не ты, а я,— объявляет Па­хом.— Закон природы!

Кто прав? Пахом. Если выстрел — причина, а смерть зайца — следствие, то оба эти события произошли за­ведомо не одновременно. Пусть даже пуля Федота ле­тела сколь угодно быстро, она не могла быть сразу «тут и там» —в ружейном дуле и заячьем боку. Причина обязательно предшествует следствию. То, что происхо­дит одновременно, не связа­но причинной связью.

Но одновременность «привязана» к самой быст­рой причинной связи.

Вообразите, что Пахом и Федот забрались в фанта­стический роман и стреляют на сверхгигантские расстоя­ния — с Земли попадают в зайцев-марсиан. Опять убит заяц, опять идет спор. Заявление Федота об одновременности его выстрела с падением марсианского зайца на этот раз выглядит диковато (как, впрочем, и весь пример). Однако Пахом относится к Федотовым словам доверчиво, но тем не менее снова вспоминает закон причинности и заключает, что зайца убил не Федот. Другое дело — выстрел Пахома. Он прогремел на мгновение раньше смерти зайца и стал причиной охотничьей удачи.

В этих весьма несерьезных мысленных эксперимен­тах мы занимаемся очень серьезным делом — вводим классическое понятие одновременности. И, обратите внимание, не можем обойтись без сколь угодно быстрых сигналов. Раз уж Пахом выстрелил на неуловимо ма­лое мгновение раньше Федота, то Пахомова пуля за это самое мгновение перелетела с Земли на Марс. И не только на Марс. С тем же успехом мы можем послать эту пулю на Солнце, на Сириус, в другую галактику — куда хотите. Для узаконения всеобщей одновременности сигналы должны мгновенно проскакивать любые сверхгигантские расстояния.

В классической физике такое предположение неиз­бежно. Там всемирная вездесущая одновременность обязательно привязана к бесконечно быстрому сигналу. Не будь этого — одновременность размажется, станет неопределенной и неизмеримой.

Бандит Клио

Побеседуем о важном и широком законе, в равной мере физическом и философском,— о законе причин­ности.

В весьма удачном, на мой взгляд, очерке о теории относительности, принадлежащем перу ленинградского математика О. А. Вольберга (этот очерк, называющийся «Занимательная прогулка в стра­ну Эйнштейна», печатался в довоенных изданиях «Занимательной механики» Я. И. Перельмана. В послевоенных изданиях этой книги очерка, по непонятным причинам, нет. Не издан он у нас и отдель­ной брошюрой (хоть издан за границей), а потому стал, к сожале­нию, библиографической редкостью) есть красноречивый эпи­зод из жизни мира, где причинность вывернута наиз­нанку.

Дело было так. По лесу, кишевшему разбойниками, ехали в повозке автор, кучер и некий мистер Барней, который, как повествует автор, «сидел на облучке, по­вернувшись ко мне, и что-то рассказывал. Вдруг он схватился за грудь и опрокинулся назад.

 - Что с ним? — воскликнул я.
 - Убит. Пуля попала в сердце,— ответил кучер.
 - Кто же стрелял?
 - Вероятно, это негодяй Клио собирается выстре­лить.
 - Вы говорите «собирается»; но ведь мистер Бар­ней уже убит!
 - Да, убит. Я и говорю, что убийцей будет Клио. Поглядите, вон он скачет за нами.

Я оглянулся. Вдали по дороге, нагоняя нас, быстро несся всадник. На всем скаку он поднял ружье и начал прицеливаться. Я невольно пригнулся, намереваясь со­скользнуть на дно повозки.

 - Не бойтесь, он целится в Барнея,— сказал кучер, ткнув кнутом в сторону трупа, лежащего у моих ног.

— В таком случае надо его укрыть,— воскликнул я, хватаясь за труп и стараясь стащить его вниз.

— Чего же его прятать, когда он мертв? — возразил кучер.

Мне стало конфузно затлупости, которые я говорил. Вдруг блестящая мысль осенила меня.

— Погодите же! — закричал я.— Я сейчас подстрелю этого негодяя.

Сказано — сделано! Бац! Клио свалился мертвый.

 - Он не успел выстрелить,— радостно воскликнул я.— Выстрел, который должен был убить мистера Бар­нея, никогда не будет произведен.

— Разумеется,— согласился кучер.— После смерти не выстрелишь.
— Значит, мистер Барней спасен!
— Где там спасен, когда у него в сердце пуля си­дит. Нет, его не воскресишь. Он уже похолодел.
— Какая пуля? Ведь Клио не выстрелил и никогда не выстрелит. Не может же пуля, которая никогда не вылетит из ружья, находиться в сердце мистера Барнея.
— Ну уж... не могу вам объяснить... — ответил ку­чер. В голосе его была растерянность...»

Вот какие невозможные вещи творятся в мире, где отсутствует закон причинности. Закон этот таков: всю­ду, в любых явлениях, во всех системах отсчета причины событий во времени обязательно предшествуют след­ствиям. Пусть на ничтожное мгновение, но причина должна быть раньше следствия. В любых явлениях.

От закона причинности легко перейти к понятию одновременности, с обсуждения которого начинается теория относительности и которое далеко не так оче­видно, как кажется непосвященным.