Архив рубрики: Повиновение Эйнштейну

Солнце остыло? На слом!

Под конец главы небольшое развлечение. Сейчас со­стоится знакомсто с невероятной возможностью... уни­чтожить Солнце! Способ уничтожения подсказан идеей так называемой гравитационной машины. Эту идею ака­демик Я.Б.Зельдович сформулировал в виде физико-математической теоремы. Из нее и следует изложенная ниже популяризаторская фантастика.

Исполнителем роли гравитационной машины назна­чается совсем уже постаревший робот Клио (не забыли его?).  В преклонном возрасте он стал чрезвычайно тру­долюбив и старателен. А лет ему теперь очень много — десятки миллиардов. Дело происходит в том безмерно далеком будущем, когда погаснет Солнце.

Для землян это, правда, не катастрофа. Цивилизация разумных существ, машин, систем расселилась по всему миру, зажгла тут и там искусственные звезды — энергии вполне хватает, всюду, где требуется, голубеют небеса, светло, тепло, хоть темное Солнце висит бесполезной глыбой и мешает космическому транспорту.

Тут-то Клио и получает последнее задание: убрать из нашего мира скопище истлевшей солнечной золы, а за­одно извлечь из нее остатки энергии.

Прежде всего старый робот изменяет свою конструк­цию — запасается сверхдлинными руками с такими ма­ленькими пальцами, что ими можно брать и переклады­вать с места на место сами атомы. Это сверхъестествен­ное уменье необходимо для нормального действия грави­тационной машины.

Когда подготовка закончена, Клио улетает на Солнце и с энтузиазмом приступает к работе. Он выполняет не­правдоподобно кропотливую операцию — перекладывает атомы солнечного праха так, чтобы они не могли опи­раться друг на друга и упали к центру остывшего све­тила (возможность такой перекладки как раз и доказы­вается в теореме о гравитационной машине). И ато­мы, сдвинутые Клио с прежних мест, низвергаются. Солнце спадает, сжимается. В падении вещества осво­бождается огромная энергия, которую заботливый Клио неведомым способом собирает и отправляет на Землю.

Все это сопровождается весьма любопытным эффек­том. Вещество холодного Солнца, и без того сверхплот­ное, по мере сжатия еще более уплотняется. Вблизи него возникает исполинское поле тяготения. То есть, говоря терминами общей теории относительности, круто искри­вляется пространство — время. Поле непрерывно нара­стает, мир сгибается все круче. Наблюдатель с Земли обнаруживает на сжимающемся Солнце уменьшение расстояний и замедление времени. Будто тамошние со­бытия происходят на киноэкране, который становится все меньше и меньше, а движение «кинопленки» непре­рывно замедляется.

«Для себя» Клио нисколько не уменьшился и рабо­тает в бешеном темпе, но с Земли он представляется уменьшающимся и все медленнее шевелит ру­ками.

В конце концов для землян Солнце вместе с Клио исчезнет. Пространство вокруг него «захлопнется», время полностью остановится. Но этого земной наблю­датель не увидит никогда. Для него это произойдет... через вечность земного времени!

Ну, а Клио, незаметно для себя проскочив через «веч­ное для Земли» состояние, окажется... вне нашего про­странства — времени, в ином пространственно-времен­ном мире! И жить ему останется недолго. За малые доли секунды все вещество катастрофически спадет и вспых­нет гигантским взрывом.

Таков гравитационный коллапс, распад вещества в поле тяготения, погребение его в «гравитационной могиле» (слова Я.Б. Зельдовича). По мнению некоторых астрономов, кое-где в далях Вселенной совершаются и подобные необычайные процессы.

Таким образом, бывший бандит и пират, а затем неутомимый и вечный (для землян) работник пал бла­городной жертвой научной популяризации. И похо­ронен.

Скорость роста ногтей

Итак, на верху башни точнейший гамма-излучатель, внизу такой же гамма-приемник. Идет «передача». Так вот, если она «принимается», если нижний кристалл по­глощает летящие сверху кванты (другими словами, если этот кристалл для них непрозрачен), предсказание Эйн­штейна отвергнуто. Ведь случись такой исход опыта — значит, время наверху и внизу течет одинаково, ядра-часы тут и там имеют равный ход.

В эксперименте этой беды не произошло. Поглоще­ние не состоялось. Потому что на верху башни из-за ничтожного ослабления поля тяжести ядра-часы шли немножко быстрее и, следовательно, излучали гамма-лучи немного большей частоты, чем требовалось для их поглощения внизу. Частота увеличивалась (время уско­рялось) на 5·10‾15—пять миллионных долей от одной миллиардной доли. Убедительная цифра! Этого было достаточно, чтобы приемник отказался от предложен­ных ему лучей!

Как же измерили эту невообразимую величину?

Кристалл-приемник стали медленно-медленно опу­скать, перемещать от кристалла-излучателя. Волны сверху начали достигать его немного реже. И поглоще­ние состоялось. Скорость опускания приемника в опыте была сравнима, по образному выражению одного физи­ка, со скоростью роста ногтей. Потребовались особые ухищрения, чтобы добиться этого рекорда тихоходности. Ну, а по темпу опускания нижнего кристалла, при скорости, когда он становится непрозрачным для лучей верхнего кристалла, нетрудно было подсчитать разницу частот излучаемых и поглощаемых квантов. И отсюда — величину замедления времени в нижней части башни по сравнению с верхней. С точностью до 10 процентов результат совпал с предсказанием Эйнштейна.

Иного итога никто и не ожидал.

Подобным же методом было измерено затем и замедление времени на краю медленно вращающегося диска (о чем упоминалось в девятнадцатой главе).

Что ж, я думаю, не мешает еще раз вслух удивиться.

Давно ли, рассуждая о теории относительности, мы оперировали околосветовыми скоростями, энергиями атомных взрывов, силами, превращающими человека в желе. И вот противоположность. Черепашьи скорости, фантастически ничтожные изменения гравитационного поля...

Один физик ничуть не солгал, заявив, что машинистка, работающая на десятом этаже, стареет быстрее своей подруги с первого этажа. Вряд ли, правда, это обстоятельство встревожит девушек, желающих сохранить молодость,— за тридцать лет разница в возрасте составит миллионную долю секунды. Но поразительно, что эта разница была предначертана теорией и затем измерена. Причем измерена даже не полностью, а в своей миллиардной доле. И не за 30 лет, а за несколько минут эксперимента Паунда и Ребки.

Четыреста лет тому назад великому основоположнику экспериментальной физики послужила первым прибором Пизанская башня. И вот снова башня... Какой гигантский скачок в умении человека испытывать природу!

 

Замороженный кристалл

Оказывается, был сделан и лабораторный опыт, бла­годаря которому удалось непосредственно зафиксиро­вать замедление темпа вре­мени в поле тяжести.

Эксперимент исполнен, впервые в 1960 году. Авто­ры — американцы Паунд и Ребка, воспользовавшиеся замечательным открытием физика из ФРГ Рудольфа Мессбауэра, сделанным в 1958 году. Как видите, пере­числяются события совсем недавнего прошлого.

Вообразите башню. На ней двое часов. Одни внизу, у подножия, другие вверху, под крышей. Если верно предсказание Эйнштейна, нижние часы должны отста­вать от верхних, потому что поле тяжести внизу чуть-чуть больше, чем наверху.

Разумеется, часы должны быть предварительно выве­рены. В равных условиях они обязаны идти совершенно одинаково.

В опыте Паунда и Ребки были и башня и двое оди­наковых часов. Башня самая натуральная, старинная, высотой 22 метра. А роль часов исполнили ядра атомов в кристалле радиоактивного железа, замороженного до сверхнизких температур в жидком гелии.

Ядра наверху излучали кванты (порции) гамма-лу­чей — коротковолнового электромагнитного излучения со строго точной частотой колебаний. То была «радиостан­ция». А внизу стоял «приемник» — атомные ядра, при­званные поглощать посланные сверху лучи. Поглощение могло произойти лишь тогда, когда частота спустивших­ся гамма-квантов совпадала с частотой таких же кван­тов, если бы они испускались внизу.

Тут очень важна точность настройки «радиостанции» и приемника. Она и была соблюдена благодаря откры­тию Мессбауэра.

Прежде частоту гамма-лучей не удавалось делать строго определенной. Она «гуляла» — оказывалась то больше, то меньше некоего среднего значения. Мессбауэр же поставил рекорд остроты «настройки» гамма-излучателей и приемников. Как это ему удалось?

Главный секрет как раз в том и заключается, что в качестве источника и приемника лучей он использовал сильно охлажденный кристалл. В обычных условиях ядра, «стреляя» гамма-квантами, испытывают отдачу, как ружейные приклады, тратят энергию на это. А в за­мороженном кристалле ядра так крепко стоят в строю кристаллической решетки, что, «стреляя» гамма-кванта­ми, не испытывают практически никакой отдачи. По­этому вся (в точности!) энергия, освобождающаяся при излучении, отдается именно испускаемым лучам. Ни малейшей доли ее не теряется, не тратится на раскач­ку ядра, ибо оно, прочно связанное с кристаллической решеткой, просто не может раскачаться.

Так гарантируется постоянство энергии испускаемых гамма-квантов. Но по законам микромира энергия гам­ма-квантов строго соответствует их частоте (Соответствующую формулу вывел, кстати, Эйнштейн: E=hv, где Е — энергия, v — частота, h — постоянная величина). Значит, замороженный гамма-излучатель дает кванты очень точной «длины волны».

Столь же точна должна быть частота лучей, кото­рые способен поглотить замороженный кристалл-прием­ник. Его ядра не могут ни на йоту изменить свое со­стояние, чтобы «схватить» квант даже с крошечным не­достатком или избытком энергии (или, что то же самое, с чуть-чуть уменьшенной или увеличенной частотой).

Это сверхточное излучение и поглощение гамма-лу­чей именуют теперь эффектом Мессбауэра.

Краснее красного

В наше время, когда астрономия все более стано­вится экспериментальной наукой, небесная проверка идей Эйнштейна обретает близкое сходство с лабора­торным опытом.

И в небе порой хорошо заметно то, что в земных условиях и масштабах отыскать невозможно.

Многие из вас, вероятно, слышали про необычные звезды — белые карлики. Их вещество обладает небы­валой плотностью — в сотни тысяч раз тяжелее нашего свинца. Поэтому они создают вокруг себя колоссальное тяготение, значительно деформируют пространство — время. Как следует из теории относительности, тяжесть служит там «машиной времени», замедляет темп бытия атомов. Так вот, свет белых карликов несет в себе явный отпечаток этого действия. Из-за «тяжелых усло­вий» рождения световые колебания замедлены. А по­нижение частоты—это изменение цвета лучей. Например, красная спектральная линия, излучаемая водородом, «более красна», чем такая же линия на Земле.

Это явление с полной достоверностью зарегистриро­вали астрономы. Да и не только на белых карликах. Оно замечено даже на Солнце, где тяжесть, хоть и ве­лика, но не идет в сравнение с могучим гравитацион­ным полем белого карлика.

После чудес предыдущей главы это, впрочем, не вы­глядит странным.

Но вот новинка, отличный повод для очередного (ка­кого уже по счету!) удивления.

Что скажут спутники?

Луч, склонившийся к Солнцу, безмерно медленное смещение орбит Меркурия, Земли — налицо явные под­тверждения эйнштейновской теории. В скором будущем есть надежда тщательно изучить орбиты искусственных спутников, обегающих планету, и тут тоже должны объ­явиться намеки на розетки.

Быть может, удастся уловить еще одно явление, пред­сказанное Эйнштейном, но пока не подтвержденное в эксперименте или наблюдении,— зависимость земного тяготения от вращения планеты вокруг своей оси.

У Ньютона вращение не играло никакой роли. Кру­жится ли Земля, неподвижна ли — Луна притягивается ею совершенно одинаково.

У Эйнштейна иначе. Вращение придает Земле допол­нительную энергию, значит, и массу. Поэтому неподвиж­ная и вращающаяся планеты по-разному деформируют вокруг себя метрику мира. Около вращающейся Земли геодезическая линия спутника будет поэтому иной, чем около неподвижной.

Этот эффект еще тоньше, еще незаметнее. И все же физики намереваются подвергнуть эйнштейновскую тео­рию и этому строжайшему экзамену.

Здесь уместно в виде отдыха коротенькое раздумье.

Нас с вами с первых страниц этой книжки интересо­вал падающий камень.

Мало-помалу мы разобрались в его поведении, вслед за Эйнштейном свели тяготение к инерции. Но подтверж­дение нашли совсем не в камне — в световом луче, в орбите планеты.

Ну, а камень? Есть ли что-нибудь специфически эйнштейновское в падающем булыжнике?

Памятуя то, что сейчас было сказано о спутниках, я рискну ответить на этот вопрос утвердительно. Ибо спутник — не что иное, как камень, с достаточной бы­стротой выброшенный с земной поверхности. И, может быть, настанет день, когда прямо в лаборатории, в ка­ком-нибудь настольном приборе обыкновенный падаю­щий булыжник обнаружит некую фантастически кро­шечную, неправдоподобно тонкую черту своего реляти­вистского характера. Это будет значить, что и камень вместе с лучом, планетой, спутником заявит:

— Я за Эйнштейна!

Думаю, что рано или поздно физики вырвут у камня это признание. Потому что могущество эксперименталь­ных средств растет очень быстро.

Меркурий танцует вальс

У Ньютона был дальний взгляд, обзор природы с птичьего полета.

Эйнштейн вооружил физику умением исследовать небесные движения вблизи, в тонких подробностях, ко­торые не могли попасть в поле зрения ньютоновской теории. Так случилось с отклонением света вблизи Солн­ца. Так вышло и с обращением вокруг Солнца самой близкой планеты — Меркурия.

По Ньютону, орбита Меркурия — эллипс. В небесной механике его досконально рассчитали, на столетия впе­ред и назад составили «расписание» прибытия планеты в различные его места. Через каждый меркурианский год Меркурий обязан возвращаться в точку, пройден­ную по эллипсу год тому назад.

И вот многолетние астрономические наблюдения опровергли это теоретическое расписание. На деле оно не исполнилось. Через год Меркурий не возвращался на старое место, а оказывался лишь рядом с ним. Разо­бравшись, астрономы поняли, что эллипс меркурианской орбиты сам движется — очень медленно обра­щается вокруг Солнца. Строго говоря, Меркурий опи­сывает не эллипс. Его путь похож на контур цветка ро­машки, на своеобразную розетку.

За столетие эллипс орбиты Меркурия поворачивал­ся на угол в 43 секунды — только и всего. Но эти зло­счастные секунды с позиций старой механики были до­садно непонятны. Они вносили неприятный диссонанс в гармонию строго согласных с ньютоновской теорией небесных движений. Откуда они взялись?

В теории Эйнштейна розетка меркурианской орбиты стала обязательна: так уж пролегает соответствующая геодезическая линия в мире, искривленном солнечной массой. Это засвидетельст­вовали вычисления. Давняя загадка нашла объяснение.

Мало того. По Эйнштей­ну, подобные же розетки, только еще менее заметные, обязаны описывать и сосед­ка Меркурия — Венера, и со­седка Венеры — Земля. В ор­бите Венеры астрономы-на­блюдатели пока не могут найти релятивистских осо­бенностей. Но зато тщатель­нейшие астрономические ис­следования как будто подтвердили предсказание для нашей планеты. Путь Земли оказался чуть-чуть иным, чем назначил Ньютон. И, по-видимому, близким к тому, что указан общей теорией относительности. Так сам шар земной, не очень, правда, уверенно (потому что точных измерений еще не сделано), объявил ученым:

— Я повинуюсь Эйнштейну!

Изгиб света

Первый опыт—волнующий, связанный с экзотиче­скими путешествиями, насыщенный драматическим ожи­данием — был выполнен в 1919 году под руководством английского астронома Артура Эддингтона. Опыт до того небывалый в истории науки — оптико-механико-­астрономический.

Замысел принадлежал Эйнштейну: предлагалось из­мерить, на сколько отклонится луч света, проходящий в непосредственной близости от Солнца.

К этой мысли великий физик пришел через собствен­ную ошибку. Сначала Эйнштейн сделал вывод, что и по его теории и по Ньютону луч света будет смещаться к Солнцу одинаково. Значит, проверять тут нечего, за­цепиться не за что. Однако позднее более вниматель­ный разбор задачи выявил тонкость, которая прежде ускользнула. Оказалось, что возле поверхности Солнца мир должен быть немножко «круче», кривизна его — чуть больше, чем требуется для согласия с ньютонов­ской физикой. Другими словами, поле тяготения в непо­средственной близости Солнца, по Эйнштейну, больше, чем следует из старой небесной механики.

Поэтому камень, признающий эйнштейновскую фи­зику, у поверхности Солнца должен падать с большим ускорением, чем камень-ньютонианец. Или пуля, проле­тающая близко от Солнца, должна, по Эйнштейну, бы­стрее отклониться к центру светила, чем по Ньютону. Вот и подсказка экспериментатору: заберитесь на Солн­це и измерьте ускорение свободного падения камня или отклонение пули.

На Солнце не заберешься. Нужен обходной маневр. Нужно поставить эксперимент с Солнцем, не дотраги­ваясь до Солнца, находясь от него в полутора сотнях миллионов километров.

Такой эксперимент и был исполнен. Самый крупный по пространственному охвату физический опыт из всех, когда-либо ставившихся человеком. В этом отношении он поныне остается рекордным.

Вместо камней или пуль были использованы свето­вые лучи, идущие к Земле от далеких звезд мимо Солн­ца. Ведь лучи тоже имеют массу (ибо они имеют энер­гию) и поэтому притягиваются Солнцем (по Ньютону) или движутся по инерции вдоль геодезических линий, согнутых массой Солнца (по Эйнштейну). Колоссальная скорость, с какой мчится свет, ведет к тому, что откло­нение лучей возле Солнца очень мало. Однако оно мо­жет быть заранее вычислено — как в теории Ньютона, так и в теории Эйнштейна. И затем измерено. И сопо­ставлено с обоими теоретическими предсказаниями.

Основное препятствие для наблюдения ближайших к солнечному диску звезд—ослепительное сияние све­тила. Избавиться от него можно, лишь загородив Солн­це какой-либо заслонкой. Лучше всего Луной.

Таскать по небу Солнце и Луну не понадобилось — они сами встали на необходимые места. Очень просто: 25 мая 1919 года состоялось солнечное затмение, полная фаза которого прошла через Южную Америку и Африку.

И вот в Бразилию и на западное африканское по­бережье приехали две организованные Эддингтоном экспедиции. Во время затмения сфотографировали Солнце вместе с небесными окрестностями, усыпанными звездным узором. Его создали концы согнутых звезд­ных лучей. Потом дождались, когда Солнце ушло из этого участка неба, и снова сделали фотоснимки — вы­шли изображения звезд, созданные прямыми, недеформированными лучами. Во втором снимке звезды стояли тесно, в первом казались отодвинувшимися от Солнца, которое пожаловало в их компанию. Это значило: дей­ствительно, лучи пригнулись к светилу. Но на сколько, каков угол отклонения? Сравнение снимков позволило вычислить этот угол. Исследование было сделано нето­ропливо, с должной тщательностью.

Ожидали эйнштейновского отклонения—на 1,75 уг­ловой секунды. Вдвое меньшее отклонение отвергло бы идеи Эйнштейна и подтвердило теорию тяготения Нью­тона. А если бы отклонение вышло вдвое большим?

— Тогда,— шутил один из участников экспедиции,— Эддингтон сошел бы с ума.

Эддингтон остался в здравом рассудке. Судя по фо­тоснимкам, звезды сместились на 1,67 угловой секун­ды — очень близко к предсказанию общей теории отно­сительности.

В описанном уникальном астрофизическом экспери­менте луч света недвусмысленно заявил физикам:

— Я подчиняюсь Эйнштейну, а не Ньютону.

Это было триумфом новой физики. По всему миру прокатилась волна восторга ученых. И не только уче­ных. Торжество теоретического предсказания всколых­нуло широкие массы рядовых любителей науки. Тогда-то к сорокалетнему Эйнштейну и пришла шумная слава, не утихшая до конца его жизни.

Как это доказать?

Перечисленные достоинства громадны. Их, вообще говоря, вполне достаточно, чтобы признать эйнштейнов­скую теорию, согласиться, что она стоит гораздо ближе к реальной природе, чем классические взгляды на тяго­тение.

И все же для полной и безоговорочной ее победы нужен эксперимент. Нужно, чтобы падающие камни и планеты, летящие в космосе, сами заявили: мы следуем именно Эйнштейну, а не Ньютону.

Как добиться этакого признания? Какой выдумать опыт? Легко ли его поставить?

Очень и очень трудно это доказать. Очень и очень трудно придумать и поставить опыт. И вот почему.

В бесчисленном множестве земных и астрономиче­ских движений ньютоновская и эйнштейновская меха­ники дают почти тождественные результаты. Все равно, по какой из них составлять «небесное расписание» пла­нет, лун, звезд,— та и другая предрекают светилам практически одни и те же пути. Сразу же после созда­ния своей теории Эйнштейн утвердил это в специальном исследовании — показал, что ньютоновский способ рас­чета в первом приближении дает результаты, точные и с эйнштейновской точки зрения. Так что знаменитый закон всемирного тяготения остался на вооружении уче­ных. Да иначе и быть не могло — иначе не было бы знаменательных триумфов ньютоновской небесной ме­ханики.

Как же так? Ньютон, с его соблазнительно «очевид­ным» (а в действительности фиктивным) абсолютным пространством, со столь же инстинктивно-желанным, но невозможным математическим звездным временем, с его изумительно простым законом всемирного тяготе­ния, описывающим взаимное влияние тяжелых масс (несуществующих, по Эйнштейну), ошибся-таки ничтож­но мало. Из физических фикций он ухитрился воздвиг­нуть почти безукоризненно правильную систему вычи­слений! Почему?

Тут особенно ясно, что традиционные понятия и мо­дели старой механики вовсе не бессмысленны. Они лишь ограничены. Таким образом, теория Эйнштейна отнюдь не отменила почтенную, заслуженную классику, а, по существу, обобщила ее.

Расхождения же между Ньютоном и Эйнштейном начинаются лишь тогда, когда отсчеты измеряемых дви­жений пойдут на совершенно ничтожные доли секунд и сантиметров, или если вступят в игру невообразимо ги­гантские массы, или если различия накопятся на протя­жении столетий и сотен миллионов километров.

Исходя из этого и должны строиться опыты, плани­роваться наблюдения, призванные испытать эйнштей­новскую теорию.

Дьявольский скепсис

Если бы я снова допустил на наши страницы дьяво­ла (того, что в конце шестой главы умудрился устроить всемирную катастрофу путем ликвидации удивительно­сти мира), он, быть может, начал бы провокационную болтовню вроде такой:

— Ну и чего вы добились? Маленького изменения в чертеже диаграммы движения, всего-навсего. А ка­кой ценой! Относительность пространства и времени, кривизна мира, метрические коэффициенты, которые вы не сумели даже рассчитать,—фу-ты, ногу сломишь в этом беге! И все это ради единственного результата — изгиба диаграммы Минковского. Чепуха! Пустяки! Ни­какой практической пользы!

-Но зато,— ответил бы я,— мы избавились от удивлений!

-И завели новые,— добавил бы он злобно.—- По­хлеще прежних! Променяли кукушку на ястреба! Сто­ило ли стараться?

-Подумаешь! — возразил бы я.— Это даже инте­ресно!

-Ну, кому как. Мне неинтересно. Мне больше нра­вится щелкать семечки и смотреть телевизор.— Он ре­шительно дернул бы хвостом и удалился, презрительно цокая копытами.

Все-таки этот дьявольский скепсис заразителен.

В самом деле, на первый взгляд не так уж много дало нам с вами эйнштейновское толкование тяготения. Приятно, конечно, избавиться от томительных недоуме­ний по поводу падения камней и пушинок. Однако оку­пается ли приобретение принесенными затратами?

Затраты-то велики. И даже, кажется, утраты.

Утрачена легонькая формула ньютоновского закона всемирного тяготения, с которой нам было так занятно взвешивать на тетрадном листке Землю и Солнце. Вме­сто нее объявился этот мудреный фундаментальный метрический тензор, и вычислить его в общем виде еще не под силу даже академику. Резонно, кажется, пред­почесть старую простоту новой сложности.

Нет, совсем не резонно. Дело-то обстоит как раз на­оборот: раньше была сложность, а теперь настала про­стота. Ведь речь идет о физике. Хоть математическое изложение эйнштейновской теории тоньше и запутан­нее, чем ньютоновской, физическое содержание воззре­ний Эйнштейна гораздо проще. Это видно невооружен­ным глазом. Прежде две причины объясняли падение тел — инерция плюс тяготение, а теперь одна — инерция. Прежде фигурировали две массы — инертная и тяжелая, а теперь одна — только инертная, просто масса.

А вот самое главное. Прежде во всей Вселенной представлялись законными лишь инерциальные системы отсчета — только в них, как считалось, безукоризненно выполняются законы механики. Общая теория относи­тельности справедлива в любой, в том числе и падаю­щей и подверженной какому угодно ускорению, системе отсчета.