ГОТФРИД ВИЛЬГЕЛЬМ ЛЕЙБНИЦ

ГОТФРИД ВИЛЬГЕЛЬМ ЛЕЙБНИЦ (1646—1716)

ГОТФРИД ВИЛЬГЕЛЬМ ЛЕЙБНИЦ (1646—1716)

Готфрид Вильгельм Лейбниц родился в 1646 г. — за два года до окончания Тридцатилетней войны. Отец его был профессором философии Лейпцигского университета; он умер, когда Лейбницу было 6 лет. Обучаясь на юридическом факультете того же университета, Лейбниц одновре­менно изучал философию и математику. После получения (в 20 лет) ученой степени, он мог сделаться профессором, но, отказавшись от этого, поступил на службу к майнц­скому курфюрсту в качестве юриста бывшего министра курфюрста Бойнебурга. Одновременно он вел научную и литературную работу, интересуясь философией, физикой, математикой. Бойнебург имел многочисленные знакомства в ученом мире и благодаря ему Лейбницу удалось заве­сти переписку с учеными различных стран. В 1672 г. он отправился за границу, жил несколько лет в Париже, где сблизился с Христианом Гюйгенсом, одним из величай­ших ученых того времени. Там, в Академии наук он делал доклады о своих научных исследованиях. Гюйгенс оказал на Лейбница очень большое влияние.

Бойнебург, отправив Лейбница в заграничную команди­ровку, вскоре умер, и Лейбниц оказался не у дел. Однако через некоторое время он был приглашен на службу ко двору ганноверского герцога в качестве библиотекаря с правом жить еще некоторое время за границей.

В конце 1676 г. он переехал в Ганновер, где его служ­ба продолжалась до самой смерти. Здесь он выполнял са­мые разнообразные поручения в качестве экономиста, историка, дипломата, юриста, технического консультанта.

В 1687—1690 гг. Лейбниц совершил большое путешест­вие, во время которого посетил Австрию и Италию. В пе­риод 1711 —1716 гг. он несколько раз встречался с Пет­ром I, который высоко ценил Лейбница как ученого и бе­седовал с ним по вопросу организации Академии наук и университетов в России.

В 1700 г., когда по предложению Лейбница в Берлине была учреждена Академия наук, он был назначен ее пре­зидентом, но последние годы жизни был мало с ней свя­зан. Лейбниц был также членом Парижской академии наук и Лондонского королевского общества.

Лейбниц отличался необыкновенной работоспособно­стью. Его литературное наследство поистине огромно: одних только писем Лейбница осталось около 15 тысяч и почти все они имеют большое научно-историческое значе­ние. В своих произведениях Лейбниц вырисовывается как первоклассный и в высшей степени многосторонний ис­следователь, не только философ и математик, но и физик, механик, геолог, историк, психолог, экономист, языковед, богослов и правовед.

Служба при дворе отвечала характеру Лейбница: он, как и многие представители немецкого бюргерства его эпо­хи, свои мечты и чаяния о лучшем устройстве жизни связывал с просвещенным монархом, прилагал немало уси­лий к тому, чтобы склонить своего повелителя па путь политико-экономических реформ, которые должны были бы обеспечить капиталистическое развитие Германии.

Но он мало чего добился: его бессовестно эксплуатировали, тре­тировали, считали вольнодумцем, ему не доверяли. Как он ни старался примирить науку с религией, его подозрева­ли в атеизме. Перед своей смертью, последовавшей в 1716 г., он оказался в полном одиночестве. Смерть Лейб­ница ничем не отметила даже Берлинская академия наук, основателем которой он был. Только Парижская академия наук заслушала посвященное Лейбницу «похвальное сло­во», произнесенное Фонтенелем.

Идеализм считает, что Вселенную нельзя объяснять со­стоящей из одной только материи: материя мертва, слиш­ком бедна качествами. По этой же самой причине дуализм Декарта основывался на признании двух субстан­ций — материи и души. Однако, вводя вторую, немате­риальную, субстанцию для «обогащения» мира, Декарт создавал неразрешимую для себя трудность: он не мог объяснить, каким образом эти две субстанции взаимодей­ствуют. Из этого тупика дуализм выхода указать не мог по самому своему существу. Решения задачи надо было искать на пути монизма. Материалисты XVIII столетия давали монистическое решение вопроса, но они упрощали проблему, желая все богатство красок и жизни реально­го мира свести к элементарным механическим и геомет­рическим свойствам материи.

Лейбница не удовлетворяло то решение вопроса о мате­рии, которое предлагалось механицистами XVII в., а со­циальная среда Германии того времени толкала его к идеалистическим позициям. Вместо материи он в основу ми­роздания ставил духовные субстанции — монады.

Монада — это одухотворенный атом, обладающий особой индивидуальностью, движением, активностью и духовны­ми качествами (представлениями). По словам Лейбница, каждая монада есть «мир для себя», каждая монада — «самодовлеющее единство». Роль материи, по Лейбницу, сводится к тому, что материя «нечто вроде инобытия ду­ши или киселя, связующего их мирской, плотской связью».

Лейбниц считал, что вообще в природе нет ничего аб­солютно прерывного; все противоположности, все границы пространства и времени, а также своеобразия, исчезают перед абсолютной непрерывностью, перед бесконечной связью Вселенной.

Указания на связь частей мира между со­бой, рассмотрение природы как целостного единства при­водит Лейбница к учению о том, что бог в своих действи­ях следует естественным законам, правда, установленным им самим, но в соответствии с его высшим разумом, а не случайными велениями.

Желая максимально возвеличить бога, Лейбниц избирал для этого такой путь, на котором наука не устранялась: он утверждал незыблемость законов природы (хотя в осно­ве этих законов и лежали, по его мнению, изначальные принципы нематериального порядка). Он с презрением от­вергал ту «фанатическую философию», которая объясняет «все явления тем, что приписывает их непосредственно богу при помощи чуда», или ту «варварскую философию, которая выдумывала для них специально скрытые качест­ва или способности, считавшиеся похожими на небольших демонов или домовых, способных выполнять беспреко­словно все то, что от них требуют,— вроде того как если бы карманные часы указывали время, благодаря некото­рой часопоказывающей способности, не нуждаясь ни в ка­ких колесиках, или как если бы мельницы мололи зерна, благодаря некоторой размалывающей способности, не нуждаясь в таких вещах, как жернова» (Г. В. Лейбниц. Новые опыты о человеческом разуме).

Оставаясь целиком на почве идеализма, Лейбниц допу­скал решительные отступления от него, думая, что этим он только укрепляет идеализм.

Лейбниц, подчеркивая, что «бог может сделать более то­го, что мы в состоянии понять, и что таким образом в догматах веры могут заключаться непостижимые для нас тайны», возражает против того, чтобы «в обычном ходе вещей прибегали к чудесам». В другом месте он писал: «Нелепым и бессмысленным было бы..., чтобы бог повсе­дневно творил чудеса».

Лейбниц телесную субстанцию понимал не только как протяженную массу, извне приводимую в движение, а как субстанцию, включающую в себя деятельную силу,— по выражению Фейербаха,— как «не знающий покоя прин­цип деятельности».

Лейбниц вводит в науку элементы принципа действен­ности и самодвижения субстанции. Этот принцип был осо­бенно ценным в лейбницевой физике и динамике.

В динамике Лейбниц приписывал себе открытие двух основных законов мироздания: закона непрерывности и закона сохранения силы.

Опираясь на свой закон непрерывности, Лейбниц отрицал возможность существования абсолютно твердых неизменяемых тел и неизменяемых атомов; он утверждал, что покой есть  что иное, как частный случай движения и т. д. Что касается другого закона, закона сохранения силы (по терминологии Лейбница), то этот закон, разумеется, еще не носил у Лейбница того конкретного характера, который он принял в физике XIX столетия (после открытий Мейера, Джоуля, Гельмгольца и др.). Этому также мешало отсутствие знаний о превращениях энергии. Тем не менее ведущее значение идей Лейбница для наиболее передовых исследований позднейшего времени едва ли нуждается в доказательствах.

Лейбниц не был согласен с Декартом, утверждавшим, что в телах нет ничего, кроме протяженности. Помимо протяженности, Лейбниц усматривал в телах «нечто более важное, чем протяженность», а именно «силу природы». Эта сила есть «стремление, или усилие (conatus), проявляющееся в определенном действии, если ему не препятствует противоположное стремление». Эта сила происходит от бога, но, с другой стороны, она составляет, по словам Лейбница, «самую внутреннюю природу тел».

Указанная «деятельность» телесной субстанции, получающая в дальнейшем наименование «силы», неразрывно связана у Лейбница с движением (механическим движением), но Лейбниц большее значение придает «силе», а не движению. Эта «сила» (vis), или потенция (potentia), соответствует теперешнему понятию энергии. Ее значение Лейбниц видит в том, что «сила представляет собой нечто реальное и абсолютное» (это вытекает из ее сохранения в природе), тогда как движение «принадлежит к разряду относительных феноменов».

Кинетическую относительность движения Лейбниц понимал в духе классической механики, но нетрудно в его рассуждениях видеть прозорливое указание на то, что активность природы не исчерпывается движением механическим.

У Лейбница сила не отрывается от движения, и силу он не считает просто «причиной движения». Он говорит: «Всякое телесное действие происходит от движения, а само движение происходит только от движения, существовавшего уже ранее в теле или переданного ему от другого тела».  В отличие от Ньютона, Лейбниц считал, что «совершенно покоющееся тело в корне противоречит природе вещей».

Наряду с этим «сила» у Лейбница — это «душа», аристотелевская «энтелехия», «субстанциальная форма», о которой так много говорилось в средневековой философии. Лейбниц сам, говоря о силе, или потенции, неоднократно подчеркивал, что при объяснении тех или иных явлений природы не следует апеллировать только лишь к энтелехии; по его словам, она является лишь «общей причиной», которой совершенно недостаточно для этого. Нужны «особые и частные причины, без чего, говорит он, мы остаемся на позициях схоластического пустословия».

Лейбниц и Декарт сходились на том, что движение в природе не исчезает и не увеличивается. Различие во взглядах начиналось у них с вопроса, какой формулой измерять величину движения. Что касается Ньютона, он в принципе не допускал сохранения движения в природе, а потому не нуждался не только в решении, но даже в постановке вопроса о мере движения.

Основной мыслью, из которой исходил Лейбниц, было положение, что причина всегда количественно равна своему действию. Поэтому, как бы ни видоизменялись движения в природе, их общая итоговая мера должна быть неизменной, ведь движение имеет свою причину тоже в движении. Эту меру он назвал «живой силой» — раньше того, как была найдена математическая формула для ее выражения. «Живая сила» у Лейбница имела и другие названия: «сила движения», «движущая сила», «потенция». Принцип равенства причины и действия приводил Лейбница к принципу сохранения живых сил, или к принципу сохранения силы. Это не математическая теорема, а философское положение, высший постулат разума, без которого мы должны были бы признать беспорядок, хаос во Вселенной. Когда это установлено в качестве общей непререкаемой истины, начинается специальное исследование: как математически правильнее выразить меру движения, чтобы указанная высшая истина смогла быть выражена в виде уравнения, в левой части которого стояла бы функция от величин, характеризующих движущееся тело, а справа постоянная.

Уже бывшая в ходу до Лейбница формула mv = const (mv называли «количеством движения») не отвечала тому назначению, которое давал силе Лейбниц. Правда, формула эта могла быть пригодна для явлений удара, где механическое движение передается от одного тела к другому в качестве механического же движения. Но стоит только взять простейшее явление, где механическое дви­жение переходит в другую форму движения (например, в энергию натянутой пружины или в потенциальную энергию положения), как предположение о сохранении mv приводит к нелепому выводу о возможности «вечного ме­ханического движения», т. е. к возможности получения движения из ничего. Поэтому Лейбниц считал ошибкой Декарта, что тот, признавая, что сила движения в мире сохраняется, отождествил ее с величиной mv, тогда как сила движения вовсе не выражается через mv.

Лейбниц приводит целый ряд аргументов, поясняющих; и доказывающих его положение,— здесь и галилеев закон падения и невозможность вечного механического движе­ния, и т. д. Полемика с Декартом облегчалась еще тем, что тот под «количеством движения» понимал всегда поло­жительное число независимо от направления скорости.

В пользу Декарта видимым образом говорили даже не столько правила удара (истинные правила удара указы­вают на векторный характер «количества движения»), сколько общепризнанное тогда правило статики— «золо­тое правило механики», согласно которому грузы при рав­новесии обратно пропорциональны их возможным перемещениям или скоростям этих перемещений. Так как в то время вес еще не различался от массы, то эта про­порциональность и означала равенство тех произведений, которые Декарт назвал «количеством движения».

Лейбниц разъясняет, что это равенство носит случай­ный характер, что вообще должно соблюдаться равенство произведений грузов и высот, но что здесь, в частном слу­чае, высоты пропорциональны скоростям. А так как высо­ты, по закону Галилея, пропорциональны квадратам ско­ростей, достигнутых при падении (или начальных скоро­стей при подъеме), то меру движения должно считать пропорциональной квадрату скорости.

После того, как Локк выступил с заявлением о своем согласии с Ньютоном, который убедил его, что при помо­щи толчка нельзя объяснить тяготения, а что здесь нужно привлечь «всемогущество божие и фактическое дейст­вие бога», Лейбниц в «Новых опытах» писал: «Я могу лишь воздать хвалу этому скромному благочестию нашего знаменитого автора, признающего, что бог может сделать более того, что мы в состоянии понять, и что таким об­разом в догматах веры могут заключаться непостижимые для нас тайны, но я не хотел бы, чтобы в обычном хо­де вещей прибегали к чудесам и допускали абсолютно непонятные силы и воздействия. Ведь в противном случае под предлогом божественного всемогущества мы дадим слишком много воли плохим философам». Всемогущест­во божие — всемогуществом, но нашей задачей остается отыскивать естественные причины для явлений в телах — такова мысль Лейбница.

Рассматривая Лейбницев закон сохранения энергии с точки зрения современной науки, можно сказать, что его формулировка, при строгом подходе к ней, оказывается не совсем ясной, расплывчатой. Но иначе и быть не мог­ло. Закон сохранения энергии можно сформулировать со всей строгостью и в соответствии с реальной действительностью только в связи с понятием превращения энер­гии. Объективный закон ΣE=const включает в себя боль­шое количество слагаемых (видов энергии), из которых во времена Лейбница были в точном смысле известны только кинетическая энергия, потенциальная энергия по­ложения относительно земли и энергия натянутой пружи­ны. Только работы Майера, Джоуля, Гельмгольца и дру­гих ученых в 40-х годах XIX столетия расширили поня­тие об энергии, и тогда вместо двух или трех слагаемых в сумме ΣE=const стало возможным говорить о большом числе их, при каком эта сумма только и становится дей­ствительно постоянной.

Лейбниц был прав в принципе, когда он считал, что сумма всей потенции (энергии) в природе необходимо ос­тается постоянной, но он ошибался, когда расшифровывал эту сумму: слишком много тайн скрывала от людей в те времена природа, и они не знали, что механическое дви­жение может превращаться в эквивалентное ему количе­ство теплоты, электромагнитной энергии и т. п.

Вот поче­му закон сохранения энергии у Лейбница остается скорее декларацией, чем фактическим завоеванием науки. Пло­дотворность этого принципа, декларированного Лейбни­цем, была показана последующим прогрессом научного знания в XIX—XX вв.